Двойное дно
(литературный анекдот в стиле Д.Хармса)
Встретились как-то в Варшаве на оперном фестивале три знаменитости: композиторы Глинка, Шостакович и Верди. Сидят в баре оперного театра, пьют кофе с коньяком и рассказывают друг другу – кто, что новенького написал. Глинка говорит: «Я вот написал оперу «Иван Сусанин». Верди говорит: «Я написал оперу «Король забавляется». А Шостакович говорит: «А я написал оперу «Леди Макбет».
Тут проходит мимо искусствовед Михаил Казиник, и, попивая коктейль «Черный доктор», усмехается:
— Да врете вы все, господа. Нет у вас таких опер! Кому вы рассказываете!
Глинка, Шостакович и Верди возмущенно вскакивают и восклицают:
— Да как вы смете, сэр!
Да Казиника уже и след простыл. Только смех его слышен – где-то в зрительской толпе.
— А ведь служивый прав, — вздохнул Глинка.
— Так что, господа, колитесь, — хлопнул в ладоши Верди.
– Кто первый? – посмотрел поверх очков Шостакович. Бросили жребий. Первым оказался Верди.
— Да, написал я, было, оперу «Король забавляется». По пьесе Гюго. О шашнях Берлускони с придворными дамами. И растлении им несовершеннолетних. Цензура оперу запретила. Настояла на изменении либретто. Действие перенесли в восемнадцатое столетие. И назвали: «Риголетто» — именем придворного шута.
— Возмутительно, — воскликнул Шостакович. – Композитор пишет оперу о распутнике короле. А цензура ставит все с ног на голову! И делает главным героем шута! Где логика?
— Это еще что! – воскликнул Глинка. – Я, вот, написал оперу о простом костромском десантнике Иване Сусанине. А цензура запретила оперу. Мол, негоже императору ходить в оперу, чтобы смотреть на какого-то вояку, небритого и в сапогах! Цензура сказала: ладно, заблудился десантник Иван в лесу, попал на чужую территорию, с кем не бывает, но посвящать ему оперу?
— И что же, вашего Ивана обрядили в царя? – засмеялся Верди.
— Да какой царь! Главный герой – костромской батяня Иван. И точка.
— Так опера не вышла? – ужаснулся Верди.
— Вышла, — горько вздохнул Глинка. – Только обозвали ее по-другому.
— Как же? – с нетерпением вопрошал Верди.
— Да как, как: «Жизнь за царя».
— Здорово, — засмеялся Верди. – Царя вроде в опере – нет, а вроде и есть — в заглавии.
— Нет, господа, — вновь встрял невесть откуда взявшийся Казиник. – Снова недоговариваете. Позвольте маленькое уточнение. «Жизнь за царя» – играли, был огромный успех. А потом сняли. Сказали: императора тошнит от вида десантников на сцене. От их стоптанных берц, видите ли, разит на весь театр. И особо в императорской ложе.
— Да как вы смеете встревать, — возмутился Верди. – Это наши творческие дела! А вы тут, милейший, причем?
— А вот причем! Вам нужна моя защита! Мое слово! Правители уходят и приходят, а искусствоведы остаются. И именно они рассказывают людям истину о композиторах!
— Ну, так расскажите истину обо мне, господин хороший, — скоромно отозвался Шостакович, глядя поверх очков.
— Запросто! – подпрыгнул от удовольствия Казиник и отпил «Черный доктор».
— А дело было так. Сначала, действительно, была опера «Леди Макбет». И был огромный успех. Как-то, уже на трехсотое исполнение, нагрянуло руководство компартии. Товарищ Сталин слушал и морщился:
— Леди? Леди – это на западе! Нет, и не может быть у нас никаких леди! У нас – единороссы!
И товарищ Молотов возмутился:
— Стыдно, стыдно слушать эти западные извращения. Эта, блин, леди — не спит с мужем. Но бегает к любовнику. Не по-единоросски это.
И товарищ Киров кивал головой:
— Ни мелодии, ни черта! Один визг. Сумбур вместо музыки. Шиворот навыворот все!
Товарищ Жданов решительно отрубил:
— Пресмыкательство перед западом! И панталоны на дамочке – ажурные! Снять! Снять с репертуара!
И товарищ Микоян поддакнул:
— Порнофония! Волны похоти! Тьфу!
И оперу сняли с репертуара. А Шостаковича лишили звания профессора, объявили профнепригодным и выгнали из Питерской и Московской консерваторий.
— Невероятно, — воскликнул Верди.
— А затем композиторы и дирижеры (человек пятьсот) подписались под коллективным письмом в газете «Правда», где Шостаковича называют бандеровцем, фашистом и американским шпионом.
— Ну, это вы врете, батюшка, — запротестовал Глинка. – Такого не может быть!
— Может быть, еще как может быть, — Казиник сделал последний глоток «Черного доктора» и метнул фужер через плечо.
— Расскажите, любезнейший, — настаивал Казиник, указывая на Шостаковича. – Как вы боялись, ждали ареста и ссылки в трудовые лагеря на Калыму. Как каждый день собирались в дорогу: брали вещмешок, сухари, и укладывались спать за лифтом.
— Вот она — тернистая судьба гения! – воскликнул Верди. – Так что сталось с оперой?
— Была «Леди», стала «Катерина Измайлова».
— А кстати, батюшка, — Глинка обратился к Казинику. — Вы-то сами, откуда будете?
— Из Питера. Т-с, — искусствовед перешел вдруг на шепот. – Меня ищут.
Сказал и тут же бесследно растворился в толпе. К композиторам подошли трое в черных очках и перчатках. И, не представляясь, взяли в оцепление.
— Вы не видели здесь такого маленького человечка — с армянским носом? — холодно спросили они.
— Нет, — дружно ответили композиторы.
— Это опаснейший тип, — объяснили люди в черном. – Он, умник, очерняет и разрушает государственный строй. Советуем выдать его немедленно службе национальной безопасности.
— Мы всего лишь композиторы, — заверили службу трое гениев. – К разрушению государственного строя — непричастны. Ей Богу.
И помахали перед носом ищеек партитурами опер: «Король забавляется», «Леди Макбет», «Иван Сусанин».
Встретились как-то в Варшаве на оперном фестивале три знаменитости: композиторы Глинка, Шостакович и Верди. Сидят в баре оперного театра, пьют кофе с коньяком и рассказывают друг другу – кто, что новенького написал. Глинка говорит: «Я вот написал оперу «Иван Сусанин». Верди говорит: «Я написал оперу «Король забавляется». А Шостакович говорит: «А я написал оперу «Леди Макбет».
Тут проходит мимо искусствовед Михаил Казиник, и, попивая коктейль «Черный доктор», усмехается:
— Да врете вы все, господа. Нет у вас таких опер! Кому вы рассказываете!
Глинка, Шостакович и Верди возмущенно вскакивают и восклицают:
— Да как вы смете, сэр!
Да Казиника уже и след простыл. Только смех его слышен – где-то в зрительской толпе.
— А ведь служивый прав, — вздохнул Глинка.
— Так что, господа, колитесь, — хлопнул в ладоши Верди.
– Кто первый? – посмотрел поверх очков Шостакович. Бросили жребий. Первым оказался Верди.
— Да, написал я, было, оперу «Король забавляется». По пьесе Гюго. О шашнях Берлускони с придворными дамами. И растлении им несовершеннолетних. Цензура оперу запретила. Настояла на изменении либретто. Действие перенесли в восемнадцатое столетие. И назвали: «Риголетто» — именем придворного шута.
— Возмутительно, — воскликнул Шостакович. – Композитор пишет оперу о распутнике короле. А цензура ставит все с ног на голову! И делает главным героем шута! Где логика?
— Это еще что! – воскликнул Глинка. – Я, вот, написал оперу о простом костромском десантнике Иване Сусанине. А цензура запретила оперу. Мол, негоже императору ходить в оперу, чтобы смотреть на какого-то вояку, небритого и в сапогах! Цензура сказала: ладно, заблудился десантник Иван в лесу, попал на чужую территорию, с кем не бывает, но посвящать ему оперу?
— И что же, вашего Ивана обрядили в царя? – засмеялся Верди.
— Да какой царь! Главный герой – костромской батяня Иван. И точка.
— Так опера не вышла? – ужаснулся Верди.
— Вышла, — горько вздохнул Глинка. – Только обозвали ее по-другому.
— Как же? – с нетерпением вопрошал Верди.
— Да как, как: «Жизнь за царя».
— Здорово, — засмеялся Верди. – Царя вроде в опере – нет, а вроде и есть — в заглавии.
— Нет, господа, — вновь встрял невесть откуда взявшийся Казиник. – Снова недоговариваете. Позвольте маленькое уточнение. «Жизнь за царя» – играли, был огромный успех. А потом сняли. Сказали: императора тошнит от вида десантников на сцене. От их стоптанных берц, видите ли, разит на весь театр. И особо в императорской ложе.
— Да как вы смеете встревать, — возмутился Верди. – Это наши творческие дела! А вы тут, милейший, причем?
— А вот причем! Вам нужна моя защита! Мое слово! Правители уходят и приходят, а искусствоведы остаются. И именно они рассказывают людям истину о композиторах!
— Ну, так расскажите истину обо мне, господин хороший, — скоромно отозвался Шостакович, глядя поверх очков.
— Запросто! – подпрыгнул от удовольствия Казиник и отпил «Черный доктор».
— А дело было так. Сначала, действительно, была опера «Леди Макбет». И был огромный успех. Как-то, уже на трехсотое исполнение, нагрянуло руководство компартии. Товарищ Сталин слушал и морщился:
— Леди? Леди – это на западе! Нет, и не может быть у нас никаких леди! У нас – единороссы!
И товарищ Молотов возмутился:
— Стыдно, стыдно слушать эти западные извращения. Эта, блин, леди — не спит с мужем. Но бегает к любовнику. Не по-единоросски это.
И товарищ Киров кивал головой:
— Ни мелодии, ни черта! Один визг. Сумбур вместо музыки. Шиворот навыворот все!
Товарищ Жданов решительно отрубил:
— Пресмыкательство перед западом! И панталоны на дамочке – ажурные! Снять! Снять с репертуара!
И товарищ Микоян поддакнул:
— Порнофония! Волны похоти! Тьфу!
И оперу сняли с репертуара. А Шостаковича лишили звания профессора, объявили профнепригодным и выгнали из Питерской и Московской консерваторий.
— Невероятно, — воскликнул Верди.
— А затем композиторы и дирижеры (человек пятьсот) подписались под коллективным письмом в газете «Правда», где Шостаковича называют бандеровцем, фашистом и американским шпионом.
— Ну, это вы врете, батюшка, — запротестовал Глинка. – Такого не может быть!
— Может быть, еще как может быть, — Казиник сделал последний глоток «Черного доктора» и метнул фужер через плечо.
— Расскажите, любезнейший, — настаивал Казиник, указывая на Шостаковича. – Как вы боялись, ждали ареста и ссылки в трудовые лагеря на Калыму. Как каждый день собирались в дорогу: брали вещмешок, сухари, и укладывались спать за лифтом.
— Вот она — тернистая судьба гения! – воскликнул Верди. – Так что сталось с оперой?
— Была «Леди», стала «Катерина Измайлова».
— А кстати, батюшка, — Глинка обратился к Казинику. — Вы-то сами, откуда будете?
— Из Питера. Т-с, — искусствовед перешел вдруг на шепот. – Меня ищут.
Сказал и тут же бесследно растворился в толпе. К композиторам подошли трое в черных очках и перчатках. И, не представляясь, взяли в оцепление.
— Вы не видели здесь такого маленького человечка — с армянским носом? — холодно спросили они.
— Нет, — дружно ответили композиторы.
— Это опаснейший тип, — объяснили люди в черном. – Он, умник, очерняет и разрушает государственный строй. Советуем выдать его немедленно службе национальной безопасности.
— Мы всего лишь композиторы, — заверили службу трое гениев. – К разрушению государственного строя — непричастны. Ей Богу.
И помахали перед носом ищеек партитурами опер: «Король забавляется», «Леди Макбет», «Иван Сусанин».