Русския эротики
(литературный анекдот в стиле Д. Хармса)
Едет как-то Лев Толстой с Ясной Поляны на железнодорожную станцию, звонить в Москву. Заходит на переговорный пункт, заказывает кабинку.
Через пять минут его кличут:
— Кто ждет Москву? Пятая кабинка!
Толстой заходит в кабинку, поднимает трубку. И кричит:
— Редакция?! Русския Ведомости? Это Толстой! Да, Лев! Нет, я не по поводу нового романа. Нет, и не по поводу гонораров. Да помолчите, наконец-то, господин секретарь! Дайте сказать!
От гнева Толстой едва не разломал телефонную трубку. Оператор даже прикрикнула:
— Эй, сударь! Я вас попрошу! Полегче там. А то выведу!
Толстой немного смягчился и продолжал:
— Редакция! Вы меня слышите?! Я вот по какому вопросу! Задолбали меня ваши публикации! Я заявляю: нарушаются мои права! Авторские права, черт подери! Ваши корреспонденты — это бесстыжие, беспардонные и ничтожные малые! Вмешиваются в мою личную жизнь, не соблюдают confidence! А я вам говорю – не соблюдают! Что значит: имеют право. Какая к черту свобода слова? Я буду жаловаться в земскую управу!
Лев Николаевич расстроился и вспотел. И продолжал яростно тиснуть на «Ведомости».
— Какие у меня претензии?! Во-первых: мое имя денно и нощно треплют в прессе! Я уже сто лет в обществе не бывал, живу затворником, интервью не даю, в пресс-конференциях и тусовках не участвую. Так почему меня не оставят в покое?
Лев Николаевич так разволновался, что с носа потекло.
— Не бросайте трубку, я сейчас!
Лев Николаевич снял с себя рубаху, вытер со лба пот и высморкался.
— Алло! Вы слушаете? Так вот! Второе: по моим произведениям ставят фильмы, оперы, чертовы балеты! О! Балеты!! Терпеть не могу! Чтобы графиня Каренина – на пуантах и батманы кидала?! Безобразие! По какому праву?! Я не давал согласия!
В телефонной будке стало нестерпимо жарко. И Лев Николаевич толкнул дверь. Она с грохотом распахнулась. И оператор с испугом выглянула в окошко своей конторки. А Лев, не стесняясь, громко бранился:
— Да чтобы пусто там всем вам было! Самодуры! Вы у меня еще попляшете! И в третьих: почему в средствах массовой информации промывают косточки героям моих романов? Даже какой-то сумасбродный депутат назвал мою Анну Каренину истеричкой! Я протестую! И требую извинений! Причем публичных! Иначе – всех выскочек персонально вызову на дуэль!
Выслушав ответ в трубке, Лев Николаевич даже подпрыгнул от гнева:
— Ах, дуэль, оказывается, это уже не модно? Не актуально? А перевирать мои идеи – актуально?! Писать анекдоты, романы обо мне – прилично? Пусть ваши модные писатели, эти нувориши, создают свои собственные персонажи.
Толстой набросил на плечи мокрую от пота рубашку.
— Пусть берут пример с меня! Я вам так скажу, господин секретарь, Лев ни у кого ничего не сдирал! Никогда! Каждый персонаж – это плод исключительно моего собственного воображения!
— Позвольте с вами не согласиться! – раздался рядом мелодичный женский голос. И Лев Николаевич, оглянувшись, увидел подле себя красивую даму в шляпе с вуалью.
— Или я тоже, любезный граф, плод вашего воображения?
— Прошу вас, мадам, — взмолился Лев, бросил трубку и, взяв даму легонько под локоток, вывел ее на привокзальную площадь. – Что вы здесь делаете?
— Пришла засвидетельствовать почтение великому писателю современности.
— Никак не ожидал вас здесь увидеть, — пробормотал в смущении Толстой. И свистнул извозчика. – Садитесь, умолю вас, нас не должны видеть вместе.
И парочка села в кабриолет.
— В Ясную Поляну, — крикнул Толстой.
— Так как вы могли такое сказать, — капризно журила дама, — будто я, Анна Каренина, плод вашего воображения!
— Да это так было сказано, по надобности служебной.
— Ах, проказник! Да вы просто неблагодарный, грубый мужлан! – укоряла Анна. – Да если я не явилась к вам в ту ночь и не рассказала историю о той несчастной, создали бы вы «Анну Каренину», как же! Все вы, писатели — коршуны, пожиратели чужих идей!
— Что вы, Анна, я вам так благодарен! Правда! Простите меня великодушно, дурака старого!
— Ладно, великан мой, прощаю, как всегда. В конечном случае, мы с вами, хотя и такие разные, прекрасно уживаемся под одной крышей.
Толстой улыбнулся:
— Анна, вы великолепны. А ваша шляпка – просто чудо.
— Это последняя новинка. Брендовая модель. Выписала из Парижа. Но перейдем к делу. Я услыхала, что вы больше не пишете романы. Это удивительно! Вы лодырь!
— Анна, вы начитаны, остроумны, но в вопросах творчества, простите, абсолютно некомпетентны.
— Напротив! Разве это не я вам рассказала во всех подробностях свою личную историю? Подсказала тему неравного брака. Консерватизма и снобизма высшего общества. Тему ревности и женского одиночества. Но я, лично я – жива. А вы навек погубили меня, предав гласности мою историю. Зачем? Ведь я вам рассказала, как все было на самом деле. Зачем красавице Анне надобно было сводить счеты с жизнью? Бросать прелестных детей? Разве что-то подобное может сделать такая женщина как я? Да никогда!
Анна надула губки и отвернулась, глядя вдаль, на живописные луга и краешек ускользающего за горизонт солнца.
Лев Николаевич, растроганный и виноватый, взял изящную ручку Анны в свою огромную ладонь и осыпал ее поцелуями.
— Прошу вас, Анна. Писатели не могут понять сердце женщины. Соглашусь, я поступил жестоко.
— Вот именно, — вздохнула с упреком Каренина и продолжала. — Я же говорила вам, что та милая девушка в поезде исповедалась мне, плакала, потому что супруг изменял ей. Я отдала девушке свой платок – утереть слезы. Платок с инициалами «А.К.» Но страдалица погибла. Случайно. Эту несчастную нашли с моим платком. А вы что написали? И ведь все вам поверили!
Анна взволнованно дышала. Толстой снял с плеч свою рубашку и развевал ею перед Анной.
— Благодарю вас, граф… Мне лучше. Но… роман! Как вы могли! Он, именно он круто изменил мою жизнь. А я хотела вернуться к Вронскому. И пришла к вам, чтобы посоветоваться. В надежде, что вы, писатель, мудрец, знаете ответы на все вопросы. Но вы перехитрили меня. Моя история вдохновила вас. И вы написали роман. Помчались в Москву и опубликовали его. И пришла популярность. Вы торжествовали. Купались в лучах славы. Всемирной славы.
Анна долго смотрели на угасающий горизонт.
— А в это время я… Вы держали меня в своей Ясной Поляне взаперти, чтобы я не могла явиться в свет и все испортить. Вы поступили коварно и преступно. Вот уже сто пятьдесят лет вы меня держите взаперти. А я так скучаю по своим детям. Вы такой же варвар, как зловредный, трухлявый пень Каренин. Вы все, мужики, одинаковые. Ненавижу!
— Милая моя, — воскликнул вконец растроганный Лев, надевая рубашку и подпоясавшись. – Вы так страдаете! Признаюсь. Я так виноват! Что я могу для вас сделать? Чем могу загладить свою вину?
— Циник! Чем вы можете загладить свою вину? – Анна сердилась. И вдруг, подняв вуаль, лукаво глянула на писателя.
— А впрочем. Раз вы повинились. Сделайте для меня следующее. Напишите новый роман. Настоящий. Чувственный. Ведь, собственно, ваша «Анна» — это надуманный роман. Да, все, вроде бы, реалистично: брак Анны с престарелым аристократом, выслуживающимся перед высшим светом. Да, травля, презрение к неверной жене со стороны светской элиты. Но есть ли в романе притягательная эротика? Описание того главного чувства, ради чего живет женщина? Где страницы, главы, романы, посвященные каждой ночи любви? Вы так умно, так превосходно рассуждаете о чем угодно, но только не о самом сокровенном.
Анна посмотрела с нескрываемым разочарованием на графа.
— Ах, Лев! Нет в ваших многотомных романах ни одной страницы, посвященной описанию всех оттенков телесной, чувственной любви! А почему? Потому что вам, как и всем мужчинам – эти чувства просто неведомы.
— Что вы, моя дорогая, — возразил Толстой. – Таких романов множество. Но это так низко – описывать низменные плотские утехи. Это, в конце концов, безбожно и аморально. Я никогда не опущусь до этого.
— Не опуститесь до чего? До нас, женщин? Ах, вы, мужчины, позволяете себе все что угодно делать с нами, бедными женщинами. Более всего вам нравится насилие. Этой теме вы, писатели, посвящаете романы, детективы, порнофильмы. Для вас женщина – это игрушка, с которой вы забавляетесь, каждый по-своему.
— Да, каюсь, мы такие, мы варвары, есть такой грех, — сокрушенно кивал головой Лев Николаевич. – Как же вы правы, Аннушка!
— Вы только подумайте! Маркиз де Сад, — патетично воздела руки к небу Анна, — в своих романах ужасов смакует сцены дикого обращения с юными девочками, с которых сдирают кожу и наслаждается видом их предсмертных конвульсий. Маркиз называет это пиком сексуального наслаждения. Но разве это имеет отношение к чувствам женщины? Каждый насильник убежден, что их несчастные жертвы испытывают тот же, как это модно теперь говорить, кайф. Вы в постоянном поиске кайфа, граф!
— Вы правы, дорогая Анна, это все так ужасно! Вы раскрыли мне глаза! Маркиз де Сад – сумасшедший! Его надо предать анафеме!
— И это, скажите мне, писатель? Он имеет право таковым называться? Издаваться? О, да! У него есть почитатели. Их – миллионы!
— Что поделаешь, Анна, так устроена наша жизнь. Люди – это животные.
Анна раскраснелась и, казалось, не видит перед собой ни тихие луга, ни взошедшую на звездном небе полную Луну.
— А это эротическая киноэпопея «Эммануэль», в которой безбашенная пустышка только и ищет, с кем, как теперь принято говорить, вступить в сношение. И этот дивный кинопродукт называется «мягким порно». Но разве эта плоская жердь Эммануэль способна испытывать чувства любви — нежной, страстной, каждую ночь – к своему возлюбленному?
— Дорогая Анна, — горестно вздохнул Толстой. — Как же вы правы. Мы, писатели, никогда не сможем описать настоящие чувства, которые переполняют влюбленную женщину. Нам это не дано узнать.
— Вот именно, — улыбнулась Анна снисходительно. — Но я – рядом. Я могу вам все рассказать. И вы напишите, наконец-то, стоящий роман о любви.
— Боже мой! Прекрасная идея! Но кто тот избранный, с кем вы будете переживать все оттенки безграничной любви?
— А это уже не ваша забота, — уклончиво ответила Анна. – Сидя под замком, я научилась терпению. Я умею ждать. Уверена, он где-то рядом.
— Простите, Анна. Но я, благоговея перед вашей красотой, всегда осознавал, что не гожусь вам в любовники. Я стар, утомлен и груб. Вы – так молоды, свежи. Вам хочется импровизировать, обновляться. Что я могу вам дать? Мне не хотелось бы повторить судьбу брошенного Каренина.
— Какая глупость, граф, — вздохнула Анна. – Главное в мужчине не лета. А личные качества. Но оставим этот глупый разговор. Так вы напишите роман или нет?
Толстой решительно остановил кабриолет посреди луга и отпустил извозчика. В небе сверкали звезды. Испускали любовные трели соловьи.
— А что, милая пленница, — горячо прижал Анну к своей богатырской груди Лев Николаевич, — если нам прогуляться по лугу? Под звездами. Босяком. Сбросив покровы.
И спустя неделю первые главы нового романа были готовы. Из Ясной Поляны в «Русския Ведомости» послали с посылкой гонца. На ней значилось: Лев Толстой. «Живой труп».
Едет как-то Лев Толстой с Ясной Поляны на железнодорожную станцию, звонить в Москву. Заходит на переговорный пункт, заказывает кабинку.
Через пять минут его кличут:
— Кто ждет Москву? Пятая кабинка!
Толстой заходит в кабинку, поднимает трубку. И кричит:
— Редакция?! Русския Ведомости? Это Толстой! Да, Лев! Нет, я не по поводу нового романа. Нет, и не по поводу гонораров. Да помолчите, наконец-то, господин секретарь! Дайте сказать!
От гнева Толстой едва не разломал телефонную трубку. Оператор даже прикрикнула:
— Эй, сударь! Я вас попрошу! Полегче там. А то выведу!
Толстой немного смягчился и продолжал:
— Редакция! Вы меня слышите?! Я вот по какому вопросу! Задолбали меня ваши публикации! Я заявляю: нарушаются мои права! Авторские права, черт подери! Ваши корреспонденты — это бесстыжие, беспардонные и ничтожные малые! Вмешиваются в мою личную жизнь, не соблюдают confidence! А я вам говорю – не соблюдают! Что значит: имеют право. Какая к черту свобода слова? Я буду жаловаться в земскую управу!
Лев Николаевич расстроился и вспотел. И продолжал яростно тиснуть на «Ведомости».
— Какие у меня претензии?! Во-первых: мое имя денно и нощно треплют в прессе! Я уже сто лет в обществе не бывал, живу затворником, интервью не даю, в пресс-конференциях и тусовках не участвую. Так почему меня не оставят в покое?
Лев Николаевич так разволновался, что с носа потекло.
— Не бросайте трубку, я сейчас!
Лев Николаевич снял с себя рубаху, вытер со лба пот и высморкался.
— Алло! Вы слушаете? Так вот! Второе: по моим произведениям ставят фильмы, оперы, чертовы балеты! О! Балеты!! Терпеть не могу! Чтобы графиня Каренина – на пуантах и батманы кидала?! Безобразие! По какому праву?! Я не давал согласия!
В телефонной будке стало нестерпимо жарко. И Лев Николаевич толкнул дверь. Она с грохотом распахнулась. И оператор с испугом выглянула в окошко своей конторки. А Лев, не стесняясь, громко бранился:
— Да чтобы пусто там всем вам было! Самодуры! Вы у меня еще попляшете! И в третьих: почему в средствах массовой информации промывают косточки героям моих романов? Даже какой-то сумасбродный депутат назвал мою Анну Каренину истеричкой! Я протестую! И требую извинений! Причем публичных! Иначе – всех выскочек персонально вызову на дуэль!
Выслушав ответ в трубке, Лев Николаевич даже подпрыгнул от гнева:
— Ах, дуэль, оказывается, это уже не модно? Не актуально? А перевирать мои идеи – актуально?! Писать анекдоты, романы обо мне – прилично? Пусть ваши модные писатели, эти нувориши, создают свои собственные персонажи.
Толстой набросил на плечи мокрую от пота рубашку.
— Пусть берут пример с меня! Я вам так скажу, господин секретарь, Лев ни у кого ничего не сдирал! Никогда! Каждый персонаж – это плод исключительно моего собственного воображения!
— Позвольте с вами не согласиться! – раздался рядом мелодичный женский голос. И Лев Николаевич, оглянувшись, увидел подле себя красивую даму в шляпе с вуалью.
— Или я тоже, любезный граф, плод вашего воображения?
— Прошу вас, мадам, — взмолился Лев, бросил трубку и, взяв даму легонько под локоток, вывел ее на привокзальную площадь. – Что вы здесь делаете?
— Пришла засвидетельствовать почтение великому писателю современности.
— Никак не ожидал вас здесь увидеть, — пробормотал в смущении Толстой. И свистнул извозчика. – Садитесь, умолю вас, нас не должны видеть вместе.
И парочка села в кабриолет.
— В Ясную Поляну, — крикнул Толстой.
— Так как вы могли такое сказать, — капризно журила дама, — будто я, Анна Каренина, плод вашего воображения!
— Да это так было сказано, по надобности служебной.
— Ах, проказник! Да вы просто неблагодарный, грубый мужлан! – укоряла Анна. – Да если я не явилась к вам в ту ночь и не рассказала историю о той несчастной, создали бы вы «Анну Каренину», как же! Все вы, писатели — коршуны, пожиратели чужих идей!
— Что вы, Анна, я вам так благодарен! Правда! Простите меня великодушно, дурака старого!
— Ладно, великан мой, прощаю, как всегда. В конечном случае, мы с вами, хотя и такие разные, прекрасно уживаемся под одной крышей.
Толстой улыбнулся:
— Анна, вы великолепны. А ваша шляпка – просто чудо.
— Это последняя новинка. Брендовая модель. Выписала из Парижа. Но перейдем к делу. Я услыхала, что вы больше не пишете романы. Это удивительно! Вы лодырь!
— Анна, вы начитаны, остроумны, но в вопросах творчества, простите, абсолютно некомпетентны.
— Напротив! Разве это не я вам рассказала во всех подробностях свою личную историю? Подсказала тему неравного брака. Консерватизма и снобизма высшего общества. Тему ревности и женского одиночества. Но я, лично я – жива. А вы навек погубили меня, предав гласности мою историю. Зачем? Ведь я вам рассказала, как все было на самом деле. Зачем красавице Анне надобно было сводить счеты с жизнью? Бросать прелестных детей? Разве что-то подобное может сделать такая женщина как я? Да никогда!
Анна надула губки и отвернулась, глядя вдаль, на живописные луга и краешек ускользающего за горизонт солнца.
Лев Николаевич, растроганный и виноватый, взял изящную ручку Анны в свою огромную ладонь и осыпал ее поцелуями.
— Прошу вас, Анна. Писатели не могут понять сердце женщины. Соглашусь, я поступил жестоко.
— Вот именно, — вздохнула с упреком Каренина и продолжала. — Я же говорила вам, что та милая девушка в поезде исповедалась мне, плакала, потому что супруг изменял ей. Я отдала девушке свой платок – утереть слезы. Платок с инициалами «А.К.» Но страдалица погибла. Случайно. Эту несчастную нашли с моим платком. А вы что написали? И ведь все вам поверили!
Анна взволнованно дышала. Толстой снял с плеч свою рубашку и развевал ею перед Анной.
— Благодарю вас, граф… Мне лучше. Но… роман! Как вы могли! Он, именно он круто изменил мою жизнь. А я хотела вернуться к Вронскому. И пришла к вам, чтобы посоветоваться. В надежде, что вы, писатель, мудрец, знаете ответы на все вопросы. Но вы перехитрили меня. Моя история вдохновила вас. И вы написали роман. Помчались в Москву и опубликовали его. И пришла популярность. Вы торжествовали. Купались в лучах славы. Всемирной славы.
Анна долго смотрели на угасающий горизонт.
— А в это время я… Вы держали меня в своей Ясной Поляне взаперти, чтобы я не могла явиться в свет и все испортить. Вы поступили коварно и преступно. Вот уже сто пятьдесят лет вы меня держите взаперти. А я так скучаю по своим детям. Вы такой же варвар, как зловредный, трухлявый пень Каренин. Вы все, мужики, одинаковые. Ненавижу!
— Милая моя, — воскликнул вконец растроганный Лев, надевая рубашку и подпоясавшись. – Вы так страдаете! Признаюсь. Я так виноват! Что я могу для вас сделать? Чем могу загладить свою вину?
— Циник! Чем вы можете загладить свою вину? – Анна сердилась. И вдруг, подняв вуаль, лукаво глянула на писателя.
— А впрочем. Раз вы повинились. Сделайте для меня следующее. Напишите новый роман. Настоящий. Чувственный. Ведь, собственно, ваша «Анна» — это надуманный роман. Да, все, вроде бы, реалистично: брак Анны с престарелым аристократом, выслуживающимся перед высшим светом. Да, травля, презрение к неверной жене со стороны светской элиты. Но есть ли в романе притягательная эротика? Описание того главного чувства, ради чего живет женщина? Где страницы, главы, романы, посвященные каждой ночи любви? Вы так умно, так превосходно рассуждаете о чем угодно, но только не о самом сокровенном.
Анна посмотрела с нескрываемым разочарованием на графа.
— Ах, Лев! Нет в ваших многотомных романах ни одной страницы, посвященной описанию всех оттенков телесной, чувственной любви! А почему? Потому что вам, как и всем мужчинам – эти чувства просто неведомы.
— Что вы, моя дорогая, — возразил Толстой. – Таких романов множество. Но это так низко – описывать низменные плотские утехи. Это, в конце концов, безбожно и аморально. Я никогда не опущусь до этого.
— Не опуститесь до чего? До нас, женщин? Ах, вы, мужчины, позволяете себе все что угодно делать с нами, бедными женщинами. Более всего вам нравится насилие. Этой теме вы, писатели, посвящаете романы, детективы, порнофильмы. Для вас женщина – это игрушка, с которой вы забавляетесь, каждый по-своему.
— Да, каюсь, мы такие, мы варвары, есть такой грех, — сокрушенно кивал головой Лев Николаевич. – Как же вы правы, Аннушка!
— Вы только подумайте! Маркиз де Сад, — патетично воздела руки к небу Анна, — в своих романах ужасов смакует сцены дикого обращения с юными девочками, с которых сдирают кожу и наслаждается видом их предсмертных конвульсий. Маркиз называет это пиком сексуального наслаждения. Но разве это имеет отношение к чувствам женщины? Каждый насильник убежден, что их несчастные жертвы испытывают тот же, как это модно теперь говорить, кайф. Вы в постоянном поиске кайфа, граф!
— Вы правы, дорогая Анна, это все так ужасно! Вы раскрыли мне глаза! Маркиз де Сад – сумасшедший! Его надо предать анафеме!
— И это, скажите мне, писатель? Он имеет право таковым называться? Издаваться? О, да! У него есть почитатели. Их – миллионы!
— Что поделаешь, Анна, так устроена наша жизнь. Люди – это животные.
Анна раскраснелась и, казалось, не видит перед собой ни тихие луга, ни взошедшую на звездном небе полную Луну.
— А это эротическая киноэпопея «Эммануэль», в которой безбашенная пустышка только и ищет, с кем, как теперь принято говорить, вступить в сношение. И этот дивный кинопродукт называется «мягким порно». Но разве эта плоская жердь Эммануэль способна испытывать чувства любви — нежной, страстной, каждую ночь – к своему возлюбленному?
— Дорогая Анна, — горестно вздохнул Толстой. — Как же вы правы. Мы, писатели, никогда не сможем описать настоящие чувства, которые переполняют влюбленную женщину. Нам это не дано узнать.
— Вот именно, — улыбнулась Анна снисходительно. — Но я – рядом. Я могу вам все рассказать. И вы напишите, наконец-то, стоящий роман о любви.
— Боже мой! Прекрасная идея! Но кто тот избранный, с кем вы будете переживать все оттенки безграничной любви?
— А это уже не ваша забота, — уклончиво ответила Анна. – Сидя под замком, я научилась терпению. Я умею ждать. Уверена, он где-то рядом.
— Простите, Анна. Но я, благоговея перед вашей красотой, всегда осознавал, что не гожусь вам в любовники. Я стар, утомлен и груб. Вы – так молоды, свежи. Вам хочется импровизировать, обновляться. Что я могу вам дать? Мне не хотелось бы повторить судьбу брошенного Каренина.
— Какая глупость, граф, — вздохнула Анна. – Главное в мужчине не лета. А личные качества. Но оставим этот глупый разговор. Так вы напишите роман или нет?
Толстой решительно остановил кабриолет посреди луга и отпустил извозчика. В небе сверкали звезды. Испускали любовные трели соловьи.
— А что, милая пленница, — горячо прижал Анну к своей богатырской груди Лев Николаевич, — если нам прогуляться по лугу? Под звездами. Босяком. Сбросив покровы.
И спустя неделю первые главы нового романа были готовы. Из Ясной Поляны в «Русския Ведомости» послали с посылкой гонца. На ней значилось: Лев Толстой. «Живой труп».