В преддверии
Литературный анекдот в стиле Д. Хармса
Едет как-то по Баварии, в преддверии Нового года, в тарантасе скрипач Паганини. И встречает в кибитке путешествующего писателя Толстого.
— Приветствую вас, Лев Николаевич, — говорит Паганини. – А не желаете ли вы, сударь, сделать остановку в ближайшем постоялом дворе? И не составите ли мне компанию на партию в шашки?
— С удовольствием, маэстро Паганини, — отвечает охочий до всяких азартных игр Толстой.
После партии в шашки игроки перешли к картам. Толстой, как обычно, все проиграл: имение в Ясной Поляне и гонорар за весь тираж «Войны и мир».
— А что? — ударил в ладони радостно Никколо. — Не отметить ли нашу встречу в ресторации?
И два знаменитых господина вошли в трактир, где весело, за кружкой пива, и кутили — до самого утра.
— Господа, пора и честь знать, — сказал засидевшимся посетителям трактирщик. – Да и платить вам, кажется, уже ничем.
— Да ерунда, — воскликнул Паганини. – Вот, отдаю самое дорогое! Скрипка Гварнери! Взамен на пинту пива мне и моему сокамернику. Простите, Лев. Не хотел вас обидеть. Со-то-ва-рищу по несчастью!
— Отчего же это – по несчастью? — с усмешкой спросил трактирщик.
— Т-с, — ответил Паганини таинственно. – Только по секрету, идет?
И Паганини шепнул что-то на ухо трактирщику. Тот побледнел и перекрестился.
— Вот, дьявол! – воскликнул он. И хотел было тут же ретироваться. Но Никколо ухватил трактирщика за рукав.
— Постой, малый! Не гневи бога! Какой тут дьявол! Видишь — смиренные прихожане пьют пиво.
Никколо схватил скрипку и ударил смычком по струнам так дерзко, что те лопнули, осталась – на волоске – одна. На которой Никколо и сыграл каскадерскую фиоритуру.
— Понял?! И господа просят закуску! Баранью ножку нам – и немедленно. Мы с приятелем чертовски голодны.
И Паганини стукнул по столу канифолью.
— Вот, дружище! Это не просто камушек! А канифоль самого Паганини! Теперь она – твоя!
— Так вы будете тот самый?! Сам Никколо?! – встрепенулся трактирщик. – Сейчас же, сию же минуту прикажу немедленно зарезать барашка для дорогого гостя!! Бог мой, сам Никколо!
И трактирщик громко кликнул на кухню:
— Эй, Жанна! Неси свежину! Да самую отборную! К нам именитые господа пожаловали.
Тут же из кухни показалась с мечом и в латах Жанна. Лицо девы показалось Никколо знакомым. Но потом подумал – показалось, пить меньше надо!
Вскоре в камине развели огонь. И в языках пламени, ловко поддев на меч баранью ножку, Жанна подрумянила до хрустящей корочки свежину.
— Так вот, — глотая слюнки в предвкушении аппетитного завтрака, продолжил беседу Никколо.
— Вы, как и я, с незапамятных пор – отлучены. И каково вам, Лев Николаевич, вне лона церкви?
— Замечательно, — пожал плечами Толстой. – Ведь отлучали от имени и поручению – кого? Иисуса? Никак нет! А от имени Синода. По инициативе Митрополита. Того самого, который, пока богобоязненные крестьяне пост соблюдают, сам и кагорчик церковный попивает, и животик рябчиками набивает. А во время исповеди прихожан грешных в ноутбук играет, по сетям бродит, в фейсбуке чатится. И никто батюшку за то не отлучает! И на лексусе по Москве разъезжает. И какой уж тут Иисус? Одни только разговоры.
Лев Николаевич залпом выпил пенящееся пиво и посмотрел на трактирщика, желая продолжения. Трактирщик наполнил кружку, и Лев расслабился.
— Нет, я не держу зла на Синод. Да вот только… Далека наша церковь от народа. И от веры. Так что ни о чем не жалею. А я лично не только крепко верую. Но и состою в личной переписке с Христом. И заметьте – наши жандармы в тайных донесениях министерству внутренних дел сетуют, что ни черта не понимают, так как мы с Христом ведем переписку на древнееврейском, арабском и санскрите. А так же на древних тибетских диалектах.
Все эти дивные речи странников привлекли внимание стряпухи Жанны. С уст которой невольно срывались отрывистые восклицания — на старофранцузском и латинском.
— Интересная особа, — подмигнул в сторону стряпухи Никколо. – Я бы за ней поволочился, да только уж больно ловко она владеет мечом.
Тут Анна подошла к сотрапезникам с готовым завтраком. Зубами в одно мгновение сначала сняла румяный шмат с меча. Срезала с него кусочек — на пробу. Прожевала, подумала и подытожила:
— Высший сорт!
Затем Жанна ловко порубила баранину на куски и огласила:
— Извольте жрать, господа!
— Какая, однако, воинственная дама, — подивился Лев Николаевич. — Не сравнится с нашими смиренными барышнями.
— О, русские барышни, — мечтательно закатил глаза Никколо. – Такие невинные. Застенчивые. Просто пупсики!
— Но вы не меняйте тему, маэстро, — остановил его Толстой.
Друзья подняли чаши хмельного пива, закусили нежным барашком и совсем растрогались.
— Как же это мило – встретиться с сокамерником, — улыбался Никколо.
— Не с сокамерником. А с товарищем по несчастью, — поправил Толстой. – Хотя по-итальянски эти понятия, кажется, очень близки. А теперь расскажите, не стесняйтесь. Как же вы отнеслись к тому, что вас объявили слугой дьявола? Возмущались? Или каялись? Удивительное дело! Как будто бы времена священной инквизиции давно ушли в небытие?
При словах «инквизиция» Жанна грозно ударила мечом о доспехи, напугав тем самым собеседников.
— Эта стряпуха, кажется, сумасшедшая, — шепнул Лев.
– Пора нам убираться, от греха подальше, — согласился Никколо. — Еще скрипку мне побьет.
— Да не бойтесь , — усмехнулся трактирщик. – Жанна комара не обидит. Тем более — таких славных господ как вы.
Товарищи немного успокоились, и Никколо продолжал:
— Да что и говорить. Инквизиция давно уже сдохла. Прости меня Господи! Но ее верные слуги всегда бдительно пасут паству. И свое не упустят. А то, что это никакого отношения к вере не имеет, это никто даже не обсуждает! Вот вас, по прошествии стольких лет, кажется, так и не восстановили в церкви?
— Нет, — нахмурился Лев, — хотя мой правнук просил за меня. Но отказали. Просто беспредел. Да и вас отлучили – на каком, спрашивается, основании?
— Да полный бред! Мои виртуозные трели священники назвали дьявольскими. Вы послушайте. Разве дьявол на такое способен?
Никколо Паганини схватил скрипку и на одной оставшейся струне сыграл своих знаменитых «Ведьм». Двойные трели, октавы, флажолеты, пиццикато – летели из под ловких пальцев виртуоза с безупречной легкостью и непревзойденным совершенством.
— И кто способен еще это повторить? – воскликнул разгоряченный маэстро. — Синод? Да там ведь все такие умники. Все знают и умеют. Они целую вечность твердили, что Солнце вращается вокруг Земли. А вот когда я сыграл свои двойные трели, они поняли, что наоборот — это Земля вращается вокруг Солнца, Творца, Гения. А Гений всюду, в чадах Его: Леонардо, Моцарте, Толстом, Паганини.
Никколо в гневе откинул со лба длинную прядь.
— Но постичь гений Творца способны не все. И уж точно не Синод. Пусть попробуют – хоть кто-то из епископов выучиться моим трелям. В темпе престиссимо. Пусть учатся каждый день, по двенадцать часов. С малолетства. Тогда узнают, какой это великий труд. А то, что для Синода непостижимо – значит, безбожно. Значит – от дьявола! Поэтому – гения, свободно парящего в октавных скачках и каскадерских пассажах, следует предать анафеме. От имени Христа.
Тут Жанна, вдруг, отчаянно воскликнула: «Pater Noster!» и хватила мечом толстое полено. Миг – и поленья сложились в высокую ровненькую стопку.
— Ох, эта барышня вызывает у меня большие опасения, — шепнул Толстой.
— А с другой стороны, она в некотором роде гениальна, — восхитился Никколо.
— Ваша правда, маэстро, — заметил трактирщик. – Она гениальна. Это же Жанна. Орлеанская Дева.
— Та самая? – дружно воскликнули приятели. – Но как же? А казнь?
— Ее похитили, — сообщил трактирщик. – Друзья Жанны не оставили ее на растерзание инквизиции.
— Вместо меня эти стервятники потащили на костер другое невинное дитя, — наконец промолвила Жанна.
Толстой нахмурился:
— Вот, таковы деяния Священного Синода. И все во имя Христа. Миллионы жертв – за тысячу лет правления инквизиции.
— И вас до сих пор не оправдали? – спросил Никколо.
— Реабилитировали. И канонизировали. Но Жанна так и осталась не отмщенной. Церковь объявила меня ведьмой, вступившей в сношения с дьяволом. Ни мой мучитель, кардинал Поль Деларош, ни один епископ, священник не ответили за преступления инквизиции. Никто из них не отлучен от церкви. Ни один монарх, на руках которого кровь невинных. Многие — причислены к лику святых. Убийцы, казнившие от имени Христа — святые.
— Христос мне писал, — что казнить от его имени – величайший грех, — заметил с печалью Толстой. Все трое помолчали. В воздухе повисло горестное предчувствие.
— Именем Донецкой народной республики всем встать, сложить оружие, руки вверх, — вдруг услышали друзья. И увидели в трактире людей в странной камуфляжной форме, с автоматами наперевес.
— Значит, гуляете? Веселитесь? Новый год отмечаете? – грозно крикнул ватажок незваных гостей.
— Приказ руководства ДНР не выполняете? Предупреждали же, кто нарушит указание и вздумает предаваться веселью, праздновать новый год, когда у нас идет война с украми, фашистами и америкосами, будут наказаны.
Жанна, Лев и Никколо с недоумением переглянулись.
— Итак, — патетично произнес ватажок, — я, атаман Донского великого воинства казачьего, действующего во имя защиты народа Донбасса, приказываю, по закону военного времени: приговорить всех присутствующих, предающихся блуду и безудержному веселью, к высшей мере наказания. И привести приговор в исполнении немедля.
Оглянув присутствующих, казачий атаман распорядился:
— Шлюшку – сжечь. А этих троих – расстрелять.
И Жанну бросили в пылающий камин. Писателя и скрипача расстреляли. Трактирщика – отпустили. В благодарность за наводку.
Едет как-то по Баварии, в преддверии Нового года, в тарантасе скрипач Паганини. И встречает в кибитке путешествующего писателя Толстого.
— Приветствую вас, Лев Николаевич, — говорит Паганини. – А не желаете ли вы, сударь, сделать остановку в ближайшем постоялом дворе? И не составите ли мне компанию на партию в шашки?
— С удовольствием, маэстро Паганини, — отвечает охочий до всяких азартных игр Толстой.
После партии в шашки игроки перешли к картам. Толстой, как обычно, все проиграл: имение в Ясной Поляне и гонорар за весь тираж «Войны и мир».
— А что? — ударил в ладони радостно Никколо. — Не отметить ли нашу встречу в ресторации?
И два знаменитых господина вошли в трактир, где весело, за кружкой пива, и кутили — до самого утра.
— Господа, пора и честь знать, — сказал засидевшимся посетителям трактирщик. – Да и платить вам, кажется, уже ничем.
— Да ерунда, — воскликнул Паганини. – Вот, отдаю самое дорогое! Скрипка Гварнери! Взамен на пинту пива мне и моему сокамернику. Простите, Лев. Не хотел вас обидеть. Со-то-ва-рищу по несчастью!
— Отчего же это – по несчастью? — с усмешкой спросил трактирщик.
— Т-с, — ответил Паганини таинственно. – Только по секрету, идет?
И Паганини шепнул что-то на ухо трактирщику. Тот побледнел и перекрестился.
— Вот, дьявол! – воскликнул он. И хотел было тут же ретироваться. Но Никколо ухватил трактирщика за рукав.
— Постой, малый! Не гневи бога! Какой тут дьявол! Видишь — смиренные прихожане пьют пиво.
Никколо схватил скрипку и ударил смычком по струнам так дерзко, что те лопнули, осталась – на волоске – одна. На которой Никколо и сыграл каскадерскую фиоритуру.
— Понял?! И господа просят закуску! Баранью ножку нам – и немедленно. Мы с приятелем чертовски голодны.
И Паганини стукнул по столу канифолью.
— Вот, дружище! Это не просто камушек! А канифоль самого Паганини! Теперь она – твоя!
— Так вы будете тот самый?! Сам Никколо?! – встрепенулся трактирщик. – Сейчас же, сию же минуту прикажу немедленно зарезать барашка для дорогого гостя!! Бог мой, сам Никколо!
И трактирщик громко кликнул на кухню:
— Эй, Жанна! Неси свежину! Да самую отборную! К нам именитые господа пожаловали.
Тут же из кухни показалась с мечом и в латах Жанна. Лицо девы показалось Никколо знакомым. Но потом подумал – показалось, пить меньше надо!
Вскоре в камине развели огонь. И в языках пламени, ловко поддев на меч баранью ножку, Жанна подрумянила до хрустящей корочки свежину.
— Так вот, — глотая слюнки в предвкушении аппетитного завтрака, продолжил беседу Никколо.
— Вы, как и я, с незапамятных пор – отлучены. И каково вам, Лев Николаевич, вне лона церкви?
— Замечательно, — пожал плечами Толстой. – Ведь отлучали от имени и поручению – кого? Иисуса? Никак нет! А от имени Синода. По инициативе Митрополита. Того самого, который, пока богобоязненные крестьяне пост соблюдают, сам и кагорчик церковный попивает, и животик рябчиками набивает. А во время исповеди прихожан грешных в ноутбук играет, по сетям бродит, в фейсбуке чатится. И никто батюшку за то не отлучает! И на лексусе по Москве разъезжает. И какой уж тут Иисус? Одни только разговоры.
Лев Николаевич залпом выпил пенящееся пиво и посмотрел на трактирщика, желая продолжения. Трактирщик наполнил кружку, и Лев расслабился.
— Нет, я не держу зла на Синод. Да вот только… Далека наша церковь от народа. И от веры. Так что ни о чем не жалею. А я лично не только крепко верую. Но и состою в личной переписке с Христом. И заметьте – наши жандармы в тайных донесениях министерству внутренних дел сетуют, что ни черта не понимают, так как мы с Христом ведем переписку на древнееврейском, арабском и санскрите. А так же на древних тибетских диалектах.
Все эти дивные речи странников привлекли внимание стряпухи Жанны. С уст которой невольно срывались отрывистые восклицания — на старофранцузском и латинском.
— Интересная особа, — подмигнул в сторону стряпухи Никколо. – Я бы за ней поволочился, да только уж больно ловко она владеет мечом.
Тут Анна подошла к сотрапезникам с готовым завтраком. Зубами в одно мгновение сначала сняла румяный шмат с меча. Срезала с него кусочек — на пробу. Прожевала, подумала и подытожила:
— Высший сорт!
Затем Жанна ловко порубила баранину на куски и огласила:
— Извольте жрать, господа!
— Какая, однако, воинственная дама, — подивился Лев Николаевич. — Не сравнится с нашими смиренными барышнями.
— О, русские барышни, — мечтательно закатил глаза Никколо. – Такие невинные. Застенчивые. Просто пупсики!
— Но вы не меняйте тему, маэстро, — остановил его Толстой.
Друзья подняли чаши хмельного пива, закусили нежным барашком и совсем растрогались.
— Как же это мило – встретиться с сокамерником, — улыбался Никколо.
— Не с сокамерником. А с товарищем по несчастью, — поправил Толстой. – Хотя по-итальянски эти понятия, кажется, очень близки. А теперь расскажите, не стесняйтесь. Как же вы отнеслись к тому, что вас объявили слугой дьявола? Возмущались? Или каялись? Удивительное дело! Как будто бы времена священной инквизиции давно ушли в небытие?
При словах «инквизиция» Жанна грозно ударила мечом о доспехи, напугав тем самым собеседников.
— Эта стряпуха, кажется, сумасшедшая, — шепнул Лев.
– Пора нам убираться, от греха подальше, — согласился Никколо. — Еще скрипку мне побьет.
— Да не бойтесь , — усмехнулся трактирщик. – Жанна комара не обидит. Тем более — таких славных господ как вы.
Товарищи немного успокоились, и Никколо продолжал:
— Да что и говорить. Инквизиция давно уже сдохла. Прости меня Господи! Но ее верные слуги всегда бдительно пасут паству. И свое не упустят. А то, что это никакого отношения к вере не имеет, это никто даже не обсуждает! Вот вас, по прошествии стольких лет, кажется, так и не восстановили в церкви?
— Нет, — нахмурился Лев, — хотя мой правнук просил за меня. Но отказали. Просто беспредел. Да и вас отлучили – на каком, спрашивается, основании?
— Да полный бред! Мои виртуозные трели священники назвали дьявольскими. Вы послушайте. Разве дьявол на такое способен?
Никколо Паганини схватил скрипку и на одной оставшейся струне сыграл своих знаменитых «Ведьм». Двойные трели, октавы, флажолеты, пиццикато – летели из под ловких пальцев виртуоза с безупречной легкостью и непревзойденным совершенством.
— И кто способен еще это повторить? – воскликнул разгоряченный маэстро. — Синод? Да там ведь все такие умники. Все знают и умеют. Они целую вечность твердили, что Солнце вращается вокруг Земли. А вот когда я сыграл свои двойные трели, они поняли, что наоборот — это Земля вращается вокруг Солнца, Творца, Гения. А Гений всюду, в чадах Его: Леонардо, Моцарте, Толстом, Паганини.
Никколо в гневе откинул со лба длинную прядь.
— Но постичь гений Творца способны не все. И уж точно не Синод. Пусть попробуют – хоть кто-то из епископов выучиться моим трелям. В темпе престиссимо. Пусть учатся каждый день, по двенадцать часов. С малолетства. Тогда узнают, какой это великий труд. А то, что для Синода непостижимо – значит, безбожно. Значит – от дьявола! Поэтому – гения, свободно парящего в октавных скачках и каскадерских пассажах, следует предать анафеме. От имени Христа.
Тут Жанна, вдруг, отчаянно воскликнула: «Pater Noster!» и хватила мечом толстое полено. Миг – и поленья сложились в высокую ровненькую стопку.
— Ох, эта барышня вызывает у меня большие опасения, — шепнул Толстой.
— А с другой стороны, она в некотором роде гениальна, — восхитился Никколо.
— Ваша правда, маэстро, — заметил трактирщик. – Она гениальна. Это же Жанна. Орлеанская Дева.
— Та самая? – дружно воскликнули приятели. – Но как же? А казнь?
— Ее похитили, — сообщил трактирщик. – Друзья Жанны не оставили ее на растерзание инквизиции.
— Вместо меня эти стервятники потащили на костер другое невинное дитя, — наконец промолвила Жанна.
Толстой нахмурился:
— Вот, таковы деяния Священного Синода. И все во имя Христа. Миллионы жертв – за тысячу лет правления инквизиции.
— И вас до сих пор не оправдали? – спросил Никколо.
— Реабилитировали. И канонизировали. Но Жанна так и осталась не отмщенной. Церковь объявила меня ведьмой, вступившей в сношения с дьяволом. Ни мой мучитель, кардинал Поль Деларош, ни один епископ, священник не ответили за преступления инквизиции. Никто из них не отлучен от церкви. Ни один монарх, на руках которого кровь невинных. Многие — причислены к лику святых. Убийцы, казнившие от имени Христа — святые.
— Христос мне писал, — что казнить от его имени – величайший грех, — заметил с печалью Толстой. Все трое помолчали. В воздухе повисло горестное предчувствие.
— Именем Донецкой народной республики всем встать, сложить оружие, руки вверх, — вдруг услышали друзья. И увидели в трактире людей в странной камуфляжной форме, с автоматами наперевес.
— Значит, гуляете? Веселитесь? Новый год отмечаете? – грозно крикнул ватажок незваных гостей.
— Приказ руководства ДНР не выполняете? Предупреждали же, кто нарушит указание и вздумает предаваться веселью, праздновать новый год, когда у нас идет война с украми, фашистами и америкосами, будут наказаны.
Жанна, Лев и Никколо с недоумением переглянулись.
— Итак, — патетично произнес ватажок, — я, атаман Донского великого воинства казачьего, действующего во имя защиты народа Донбасса, приказываю, по закону военного времени: приговорить всех присутствующих, предающихся блуду и безудержному веселью, к высшей мере наказания. И привести приговор в исполнении немедля.
Оглянув присутствующих, казачий атаман распорядился:
— Шлюшку – сжечь. А этих троих – расстрелять.
И Жанну бросили в пылающий камин. Писателя и скрипача расстреляли. Трактирщика – отпустили. В благодарность за наводку.