Завещание
— Гриша, ты здесь? — прошептал старик, оторвав голову от подушки, — принеси-ка воды, сынок. Печет изнутри, сил нет…
От неожиданности Григорий вздрогнул, отложил книжку и нагнулся над парализованным телом (немощь распределялась на нижнюю, ходячую часть туловища). Обнаруженная в уголке стариковского глаза козявка была тут же выковыряна мизинцем; оптический прибор, пораженный диабетической катарактой, отреагировал на вмешательство извне вялым морганием — старик был слеп…
Григорий вышел в кухню, смочил тряпочку в немытой тарелке (там плавал кисель, отчего завелась фруктовая мошка) и, вернувшись, пришлепал самодельный тампон к фиолетовым губам. Старик пососал ветошку и заговорил еще тише:
— Чую, умру я скоро; смертью пахнет в доме. Как будто рак у меня, Гриша…
— Ты чего выдумал, старик? Этот зверь равнодушен к мумиям, а ты типичная мумия — кожа да кости. Если ты и хворый, то болезнь сию величают другим словом — «старость». Вот послушай лучше, как поэт описывает упомянутую болячку, ее клинику, — и, полистав книгу, начал с выражением декламировать: — «А моя, как та мадонна, не желает без гондона»! Э… совсем не то. Вот оно, нашел: «Сочетался с нею браком… Все-равно поставлю раком»! А что, верно подмечено, так оно и бывает. Оказывается, он хулиганом был, этот твой Бродский… Вот что, деда, я тебе сиделку найду. Баба она и есть баба — супом накормит, укол сделает вовремя, в квартире уберется. А то и массаж сделает… эротический! Знаешь, до чего гробовщики додумались, рекламируя свой товар? На второй гроб у них скидка 50%, а третий — совсем бесплатно! Во дают! А зачем нам три, деда? Тебе и одного достаточно. И это… женюсь я, надоело быть монахом. Погоди, зачем ты плачешь? Эх ты, а еще донской казак! Небось, когда руки ампутировали без наркоза, и то не ревел? Да не три ты глаза культями! Пошутил я, дед… Разве ж я тебя брошу? Взбодрить хотел, поднять боевой дух! Шашки наголо, черные мысли — долой! Мы еще юбилей отметим, сто лет грядет как-никак! А ты на кого меня оставить вздумал? Сироту казанскую? С кем прикажешь партию в шахматы сыграть в слепую? Нет, старик, поживи еще, без тебя тоскливо будет…
— Люблю я твои шутки, Гриша. В молодости меня хлебом не корми — дай рассмешить товарища! А ты анекдот про завещание знаешь? Нет? Так послушай, дружок, эта тема и тебя касается…
«Бродит старый еврей по городу, ищет нотариальную контору на предмет раздела имущества. Ни одна не нравится — то порог оплеванный, то грива у львов в помете и прочем дерьме. Под вечер еле нашел подходящую — витрины чистотой сияют, парадная лестница ковром вымощена, у входа топчется пузатый швейцар. Двери распахнул и улыбается, как контра или холуй буржуйский. Вошел старик в вестибюль, а там все в неоновых лампах, кондиционеры воздух очищают. В общем, понравилось ему. Тут на крыльях подлетает самый главный служащий, очень хорошо одетый — гомосексуалист, не иначе, стул под жопу подсунул и осведомляется: чего изволите, сударь? А хорошо ли известна сия контора в городе? О, да, очень известна! А документы у вас в порядке? Конечно-конечно, и тычет в стену пальцем — обои на самом деле залеплены лицензиями и сертификатами. Хорошо, говорит клиент, а найдется ли в заведении фирменный бланк? Найдется, естественно! И бумага у нас финская, а отпечатано в Германии! Приносит грамоту с невиданным тиснением и множеством гербов. Гут, говорит еврей по-иностранному, а Паркер с золотым пером найдется? Непременно найдется, отвечает мокрый как мартышка чиновник. Что ж, несите… Тот приносит. Идите… нет, постойте! Одну минуту… Скажите, милейший, а как правильно пишется — НИКОМУНИХЕРА?»
*****
— Дед, ты это к чему рассказывал, зачем глотку напрягал? Ну вот, кровь горлом пошла! Что за напасть, ну-ка сплюнь скорей в ладошку!
— К тому… Я ведь, Гриша, завещание переделал — не тебе халупа достанется! Отписал квартиру на ЮНЕСКО, в фонд голодающих детей Чада…
— Ах ты, старый сифилитик! А меня, значит, на улицу выкинешь? Да я тебя… я тебе кислород собственными руками перекрою! Я тебя в лепрозорий определю, или лучше в ЛТП. Нет, я тебя в богадельню упеку, немедленно! А-а, испугался, трухлявый пень? Ну вот… обделался, гомносрай! Не хватало нам еще на памперсы деньги переводить…
Григорий закурил папиросу, несколько раз энергично затянулся. Пепел упал на волосатую грудь — табачина вспыхнула, оставив метку на коже, и потухла.
— С другой стороны, может ты и прав, старик. Я ведь могу и в приймах пожить, что со мной станется. Или в общаге койку предоставят… А ты воевал храбро, жил тяжко, теперь вот уйдешь достойно! Купят бюрократы от ЮНЕСКО за твои кровные гондонов, заполнят средствами предохранения грузовой самолет, и отправят в Африку. И подпись выгравируют на бандероли: «От сотника Войска Казачьего, от Георгиевского кавалера Спесивцева, от инвалида безрукого, пострадавшего за царя и Отечество, получите, черножопые, в подарок презервативы. И прекратите, наконец, размножаться как кролики, научитесь хоть как-то регулировать рождаемость! А то вымрете, подобно динозаврам, если не от жары да голода, так от блядства и СПИДа»… Ты прости меня, деда! Не хотел тебя сифилитиком обзывать; заговорился, попутал с паралитиком. Вот ведь сказал, дебил! И так не гоже говорить и эдак! Депрессия всему виной, апрель, спермотоксикоз. Тьфу ты, авитаминоз. М…да. Давай, приподнимись, а то кровью захлебнешься. Попей воды, да не торопись!
— Ничего, Гриша, пройдет… Кажется, палку я перегнул — это твое наследство, твоя квартира. Видит Бог, пошутил я неудачно.
— Жопа ты, деда, развел меня как мальчишку! Ты — говорящая жопа с ушами! Дай обниму тебя, старик! Вот так, хорошо… Не плачь, прошу тебя! Помолчи, видишь — кровь бьет фонтаном, и не останавливается никак. Молись, дед, молись, у тебя есть несколько минут…
От неожиданности Григорий вздрогнул, отложил книжку и нагнулся над парализованным телом (немощь распределялась на нижнюю, ходячую часть туловища). Обнаруженная в уголке стариковского глаза козявка была тут же выковыряна мизинцем; оптический прибор, пораженный диабетической катарактой, отреагировал на вмешательство извне вялым морганием — старик был слеп…
Григорий вышел в кухню, смочил тряпочку в немытой тарелке (там плавал кисель, отчего завелась фруктовая мошка) и, вернувшись, пришлепал самодельный тампон к фиолетовым губам. Старик пососал ветошку и заговорил еще тише:
— Чую, умру я скоро; смертью пахнет в доме. Как будто рак у меня, Гриша…
— Ты чего выдумал, старик? Этот зверь равнодушен к мумиям, а ты типичная мумия — кожа да кости. Если ты и хворый, то болезнь сию величают другим словом — «старость». Вот послушай лучше, как поэт описывает упомянутую болячку, ее клинику, — и, полистав книгу, начал с выражением декламировать: — «А моя, как та мадонна, не желает без гондона»! Э… совсем не то. Вот оно, нашел: «Сочетался с нею браком… Все-равно поставлю раком»! А что, верно подмечено, так оно и бывает. Оказывается, он хулиганом был, этот твой Бродский… Вот что, деда, я тебе сиделку найду. Баба она и есть баба — супом накормит, укол сделает вовремя, в квартире уберется. А то и массаж сделает… эротический! Знаешь, до чего гробовщики додумались, рекламируя свой товар? На второй гроб у них скидка 50%, а третий — совсем бесплатно! Во дают! А зачем нам три, деда? Тебе и одного достаточно. И это… женюсь я, надоело быть монахом. Погоди, зачем ты плачешь? Эх ты, а еще донской казак! Небось, когда руки ампутировали без наркоза, и то не ревел? Да не три ты глаза культями! Пошутил я, дед… Разве ж я тебя брошу? Взбодрить хотел, поднять боевой дух! Шашки наголо, черные мысли — долой! Мы еще юбилей отметим, сто лет грядет как-никак! А ты на кого меня оставить вздумал? Сироту казанскую? С кем прикажешь партию в шахматы сыграть в слепую? Нет, старик, поживи еще, без тебя тоскливо будет…
— Люблю я твои шутки, Гриша. В молодости меня хлебом не корми — дай рассмешить товарища! А ты анекдот про завещание знаешь? Нет? Так послушай, дружок, эта тема и тебя касается…
«Бродит старый еврей по городу, ищет нотариальную контору на предмет раздела имущества. Ни одна не нравится — то порог оплеванный, то грива у львов в помете и прочем дерьме. Под вечер еле нашел подходящую — витрины чистотой сияют, парадная лестница ковром вымощена, у входа топчется пузатый швейцар. Двери распахнул и улыбается, как контра или холуй буржуйский. Вошел старик в вестибюль, а там все в неоновых лампах, кондиционеры воздух очищают. В общем, понравилось ему. Тут на крыльях подлетает самый главный служащий, очень хорошо одетый — гомосексуалист, не иначе, стул под жопу подсунул и осведомляется: чего изволите, сударь? А хорошо ли известна сия контора в городе? О, да, очень известна! А документы у вас в порядке? Конечно-конечно, и тычет в стену пальцем — обои на самом деле залеплены лицензиями и сертификатами. Хорошо, говорит клиент, а найдется ли в заведении фирменный бланк? Найдется, естественно! И бумага у нас финская, а отпечатано в Германии! Приносит грамоту с невиданным тиснением и множеством гербов. Гут, говорит еврей по-иностранному, а Паркер с золотым пером найдется? Непременно найдется, отвечает мокрый как мартышка чиновник. Что ж, несите… Тот приносит. Идите… нет, постойте! Одну минуту… Скажите, милейший, а как правильно пишется — НИКОМУНИХЕРА?»
*****
— Дед, ты это к чему рассказывал, зачем глотку напрягал? Ну вот, кровь горлом пошла! Что за напасть, ну-ка сплюнь скорей в ладошку!
— К тому… Я ведь, Гриша, завещание переделал — не тебе халупа достанется! Отписал квартиру на ЮНЕСКО, в фонд голодающих детей Чада…
— Ах ты, старый сифилитик! А меня, значит, на улицу выкинешь? Да я тебя… я тебе кислород собственными руками перекрою! Я тебя в лепрозорий определю, или лучше в ЛТП. Нет, я тебя в богадельню упеку, немедленно! А-а, испугался, трухлявый пень? Ну вот… обделался, гомносрай! Не хватало нам еще на памперсы деньги переводить…
Григорий закурил папиросу, несколько раз энергично затянулся. Пепел упал на волосатую грудь — табачина вспыхнула, оставив метку на коже, и потухла.
— С другой стороны, может ты и прав, старик. Я ведь могу и в приймах пожить, что со мной станется. Или в общаге койку предоставят… А ты воевал храбро, жил тяжко, теперь вот уйдешь достойно! Купят бюрократы от ЮНЕСКО за твои кровные гондонов, заполнят средствами предохранения грузовой самолет, и отправят в Африку. И подпись выгравируют на бандероли: «От сотника Войска Казачьего, от Георгиевского кавалера Спесивцева, от инвалида безрукого, пострадавшего за царя и Отечество, получите, черножопые, в подарок презервативы. И прекратите, наконец, размножаться как кролики, научитесь хоть как-то регулировать рождаемость! А то вымрете, подобно динозаврам, если не от жары да голода, так от блядства и СПИДа»… Ты прости меня, деда! Не хотел тебя сифилитиком обзывать; заговорился, попутал с паралитиком. Вот ведь сказал, дебил! И так не гоже говорить и эдак! Депрессия всему виной, апрель, спермотоксикоз. Тьфу ты, авитаминоз. М…да. Давай, приподнимись, а то кровью захлебнешься. Попей воды, да не торопись!
— Ничего, Гриша, пройдет… Кажется, палку я перегнул — это твое наследство, твоя квартира. Видит Бог, пошутил я неудачно.
— Жопа ты, деда, развел меня как мальчишку! Ты — говорящая жопа с ушами! Дай обниму тебя, старик! Вот так, хорошо… Не плачь, прошу тебя! Помолчи, видишь — кровь бьет фонтаном, и не останавливается никак. Молись, дед, молись, у тебя есть несколько минут…