Пещерные песни, продолжение4
Повесть Уже и плёнка закончилась, а бабы все пели и пели — про «сироту», про » чорне рілля» про «старого козака»… Кажется, пели впервые за последние лет сорок. И, наверное, последний раз. Художница стала собирать на стол, и бабы притихли: голод брал свое. На столе дымился и распространял дивные ароматы казанок с картошкой и грибами. Гнедых выставил главное угощение — бутылки «Портвейн 777″. А студентки нарезали » Любительскую» вареную колбасу. Вечер завершился совершенным и полным счастьем всех участников. Было поздно, певицы стали расходиться и договварившись, у кого разместиться студентки и Гнедых, разошлись все по хатам. Вика и Аня — без пяти минут замужняя дама, пошли ночевать к бабе Иванке. — Лично я без задних ног, — сказала Аня, оказавшись в старой хате Иванки и упала на кровать с огромными пуховыми подушками. — Пока, — последнее, что она сказала и мгновенно отключилась. А за ней последовала Вика — едва её голова коснулась подушки, как веки стали тяжелыми, и она провалилась в глубокий озоновый сон. Утром студентки пробудились под громкие птичьи рулады. Тысячи звонкоголосых пернатых: соловьи, скворцы, свиристели, кукушки, синицы, чечетки, трясогуски, сорокапуты, клесты, — самозобвенно и радостно орошали нежными напевами сады и леса Снежковки. — Прокидайтеся, мої гарненькі, — ласково обратилась к ним баба Иванка. — Вже сніданок на столі готовий, остигає. — Елки палки, — пробурчала недовольно, потягиваясь, Аня, — как же неохота вставать. И что людям в селе в такую рань не спится? Девушки вышли во двор, где на столе, под старой яблоней, их ждал завтрак. — О, боже, — вздохнула Аня, — и как все это утром съесть?! На столе стояла огромная сковорода с жаренным салом и пушистой яичницей из шести штук. — Їште, їште, діточки, — обратилась к ним баба Іванка, ставля на стол кувшин с молочным — ряженкой, приготовления по местному рецепту. — Спасибо, Іванка Семеновна, — покачала пышной химией Аня. — Утром сало мы не едим. И яичницу, и молочное. — А що ви їсте, дитинки? — без обиды полюбопытствовала старая хозяйка. — Ну… Бутерброд с «Пошехонским сыром» и кофе. — Ой, — сплеснула руками старушка, — невже то їжа? Треба їсти сало, свіженькі яйця, вони справжні, дивіться, який яскравий жовток, таких в Харкові гавіть на ринку не знайдете! — Да мы, Іванка Семеновна, не голодные, — заикнулась было Вика. — Їжте, їжте, рідненькі, — мягко уговарилавала старушка, — хто знає, які часи попереду на вас чекають. Не дай боже, вам пережити такий голод, як ми колись пережили. Деваться было некуда, стали есть. Попробовали яичницу. Переглянулись. И с аппетитом стали уплетать хозяйскую вкуснятину. Права была баба Іванка — ничего подобного в городе и днем с огнём не сыщешь. После завтрака стали собирать свои вещи и увидела в хате на стене старую свадебную фотографию молодой красивой пары, украшенную красочным рушныком. — Это вы? — поинтересовалась Вика у хозяйки. — Так, так, — вздохнула старуха. — Це я зі своїм нареченим Левком, ще до початку війни. Але… — Что? — спросила Вика, заметив смущение старухи. — Але справа в тому, що весілля не відбулося. Левко в липні сорок першого зник безвісти в німецькому оточенні під Харьківом. — Боже мой, — Вика не знала, как выразить сочувствие чужому горю. Дело ведь то давнее. — Но на фотографии вы же женитесь? Старуха помолчала. И с тяжелым вздохом призналась. — Ні, весілля не було. Ми побралися в травні. Весілля призначили на осінь, а тут війна. — Но — как же фото? — Приходив нещодавно фотограф з міста, казав, що може з маленької старої фотографії зробити кольорову та велику. Я йому віддала єдиний знімок Левка, що зберегла, та окремо свій, дівочий. Запитала, чи може фотограф поєднати нас і домалювати мені весільну сукню, нібито ми з Левком одружуємося. Фотограф за місяць і приніс цей портрет. Тепер ми отутички на знімку сидимо разом. І мій Левко з неба дивиться, як я на його, ріднесенького, єдиного мого, й досі чекаю. Та кохаю. Продолжение следует